A+ A A-

Детство и юность Л.Н. Толстого

Графы Толстые — старинный дворянский род. О деде и бабушке своей со стороны отца Лев Николаевич так рассказы­вает в своих воспоминаниях: «Бабушка, Пелагея Николаевна, была дочь скопившего себе большое состояние слепого князя Николая Ивановича Горчакова. Сколько я могу составить себе понятие о ее характере, она была недалекая, малообразован­ная, — она, как все тогда, знала по-французски лучше, чем по- русски (и этим ограничивалось ее образование), и очень изба­лованная — сначала отцом, потом мужем, а потом, при мне уже, сыном — женщина. Кроме того, как дочь старшего в роде она пользовалась большим уважением всех Горчаковых: быв­шего военного министра Алексея Ивановича, Андрея Ивано­вича и сыновей вольнодумца Димитрия Петровича: Петра, Сергея и Михаила Севастопольского.

Дед мой, Илья Андреевич, ее муж, был тоже, как я его по­нимал, человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково-мотоватый, а главное — до­верчивый. В имении его, Белевского уезда, Полянах, — не Яс­ной Поляне, но Полянах, — шло долго не перестающее пир­шество, театры, балы, обеды, катания, которые, в особенности при склонности деда играть по большой в ломбер и вист, не умея играть и при готовности давать всем, кто просил, взаймы и без отдачи, а главное, затеваемыми аферами, откупами, кон­чились тем, что большое имение его жены все было так запу­тано в долгах, что жить было нечем, и дед должен был выхло­потать и взять, что ему было легко при его связях, место гу­бернатора в Казани. Дед, как мне рассказывали, не брал взя­ток, кроме как с откупщика, что было тогда общепринятым обычаем, и сердился, когда их предлагали ему. Но бабушка, как мне рассказывали, тайно от мужа брала приношения...».

Графы Толстые известны во многих отраслях обществен­ной деятельности. Здесь можно упомянуть о Федоре Петрови­че Толстом, известном художнике и вице-президенте импера­торской Академии Художеств. Надо упомянуть также об интересном человеке Федоре Толстом, прозванном «амери­канцем» и известном своими эксцентрическими авантюрами.

Князья Волконские (а именно к этому старинному роду принадлежала мать Толстого) ведут свой род от Рюрика.

В своих воспоминаниях Лев Николаевич, описывая своих родителей, следует хронологическому порядку в том смысле, что сначала описывает смутные черты своей матери, дополняя рассказами о ней других, переживших ее членов семьи, а затем уже приводит более точные позднейшие воспоминания об отце и тетках. «Матери своей я совершенно не помню. Мне было полтора года, когда она скончалась. По странной случайности не осталось ни одного ее портрета; так что, как реальное физи­ческое существо, — я не могу себе представить ее. Я отчасти рад этому, потому что в представлении моем о ней есть только ее духовный облик, и все, что я знал о ней, — все прекрасно, и я думаю не оттого только, что все говорившие мне про мою мать старались говорить о ней только хорошее, но потому что дейст­вительно в ней было очень много этого хорошего.

Отец был среднего роста, хорошо сложен, живой сангвиник с приятным лицом и с всегда грустными глазами. Жизнь его проходила в занятиях хозяйством, в котором он, кажется, не был большой знаток, но в котором он имел для того времени большое качество: он был не только не жесток, но скорее даже слаб. Так что и за его время я никогда не слыхал о телесных на­казаниях. Вероятно, эти наказания производились. В то время трудно было себе представить управление без употребления этих наказаний; но они, вероятно, были так редки, и отец так мало принимал в них участия, что нам, детям, никогда не уда­валось слышать про это. Уже только после смерти отца я в пер­вый раз узнал, что такие наказания совершались у нас...»

Детство Л.Н. Толстого прошло в тихой спокойной атмо­сфере дворянской усадьбы, где он был окружен любовью мно­гочисленных родственников.

«Какими-то таинственными, непостижимыми для челове­ческого разума путями сохраняются впечатления раннего дет­ства, и не только сохраняются, но, подобно семени, брошен­ному на благодатную почву, растут где-то там, в таинственной глубине душевных недр,-и вдруг через много лет выбрасыва­ют на свет божий ярко зеленый росток». Таким посевом в раннем детстве были игры с младшими братьями брата Нико- леньки, о сильном влиянии которого на свою жизнь не раз вспоминает Лев Николаевич. Мы знаем об этих играх из его воспоминаний о Фанфароновой горе, о муравейных братьях и о зеленой палочке. «Да, Фанфаронова гора, — говорит Лев Николаевич, — это одно из самых далеких, милых и важных воспоминаний. Старший брат Николенька был на 6 лет старше меня. Ему было, стало быть, 10-11, когда мне было 4 или 5, именно когда он водил нас на Фанфаронову гору. Мы в пер­вой молодости, не знаю, как это случилось, говорили ему «вы». Он был удивительный мальчик и потом удивительный человек. Так вот он-то, когда нам с братьями было мне 5, Ми­теньке 6, Сереже 7 лет, объявил нам, что у него есть тайна, по­средством которой, когда она откроется, все люди сделаются счастливыми; не будет ни болезни, никаких неприятностей, никто ни на кого не будет сердиться, и все будут любить друг друга, все сделаются муравейными братьями (вероятно, это были моравские братья, о которых он слышал или читал, но на нашем языке это были муравейные братья). Я помню, что сло­во «муравейные» особенно нравилось, напоминая муравьев в кочке. Мы даже устроили игру в муравейные братья, которая состояла в том, что садились под стулья, загораживая их ящи­ками, завешивали платками и сидели там в темноте, прижима­ясь друг к другу. Я, помню, испытывал особенное чувство любви и умиления и очень любил эту игру.

«Муравейные братья» были открыты нам, но главная тай­на о том, как сделать, чтобы все люди не знали никаких несча­стий, никогда не ссорились и не сердились, а были бы посто­янно счастливы, эта тайна была, как он нам говорил, написана им на зеленой палочке, и палочка эта зарыта у дороги, на краю оврага старого Заказа, в том месте, в котором я, так как надо же где-нибудь зарыть мой труп, просил в память Николеньки закопать меня.

Кроме этой палочки, была еще какая-то Фанфаронова гора, на которую, он говорил, может ввести нас, если только мы ис­полним все положенные для того условия. Условия были: во- первых, стать в угол и не думать о белом медведе. Помню, как я становился в угол и старался, но никак не мог не думать о бе­лом медведе. Второе условие: пройти, не оступившись, по щел­ке между половицами, и третье, легкое: в продолжение года не видать зайца, — все равно, живого, или мертвого, или жарено­го. Потом надо поклясться никому не открывать этих тайн.

Тот, кто исполнит эти условия и еще другие, более трудные, которые он откроет после, того одно желание, какое бы то ни было, будет исполнено. Мы должны были сказать наше жела­ние. Сережа пожелал уметь лепить лошадей и кур из воска; Митенька пожелал уметь рисовать всякие вещи, как живописец, в большом виде. Я же ничего не мог придумать, кроме того, чтоб уметь рисовать в малом виде. Все это, как это бывает у де­тей, очень скоро забылось, и никто не вошел на Фанфаронову гору, но помню ту таинственную важность, с которой Нико- ленька посвящал нас в эти тайны, и наше уважение и трепет пе­ред теми удивительными вещами, которые нам открывались.

В особенности же оставило во мне сильное впечатление муравейное братство и таинственная зеленая палочка, связы­вавшаяся с ним и долженствующая осчастливить всех людей».

Смерть отца летом 1837 года была одним из самых сильных впечатлений детства Льва Николаевича. Лев Николаевич гово­рил, что смерть эта в первый раз вызвала в нем чувство религи­озного ужаса перед вопросами жизни и смерти. Так как отец умер не при нем, он долго не мог верить тому, что его уже нет.

Толстой рано потерял родителей и воспитывался тетей Т.А. Ергольской. В 1840 году дети переселились в Казань. Лев был некрасив, неловок и застенчив. Образование Толстого шло сначала под руководством грубоватого гувернера-француза St. Thomas, заменившего собой добродушного немца Ресельмана. По собственному признанию Толстого, с 15-летнего возраста он вел «франклиновский дневник» (по имени Бенджамина Франк­лина), в котором ежедневно отмечал, какую из добродетелей, провозглашенных Франклином в его альманахе «Бедный Ри­чард», он нарушил за истекший день. В 1843 году Толстой по­ступил в число студентов Казанского университета и провел 2 года на восточном факультете и 2 года — на юридическом.

Пять лет прожили Толстые в Казани. Каждое лето все се­мейство, сопровождаемое Пелагеей Ильиничной, отправля­лось в Ясную Поляну, каждую осень возвращалось в Казань. В доме Юшковой протекла большая половина юности Льва Ни­колаевича Толстого. Братья Толстые переехали в Казань в 1841 году. Лев Николаевич избрал факультет восточных язы­ков, имея, как кажется, в виду дипломатическую карьеру, и к поступлению на этот факультет усиленно готовился в течение 1842-1844 гг. Занятия были нелегкие, так как для вступитель­ного экзамена нужно было иметь подготовку в арабском и ту­рецко-татарском языках, преподававшихся в то время в Пер­вой казанской гимназии. Трудности эти были Львом Николаевичем благополучно превзойдены. Вот отметки, по­лученные графом Львом Толстым на вступительном экзамене:

Закон Божий 4

История общая и русская — 1 «Ничего не знал». Примеч. Л.Н. Толстого.

Статистика и география — 1 «Еще меньше. Помню, во­прос был: Франция.

Присутствовал Пушкин, попечитель, и опрашивал меня. Он был знакомый нашего дома и, очевидно, хотел выручить: «Ну, скажите, какие приморские города во Франции?» Я ни одного не мог назвать». (Примеч. Л.Н. Толстого.) Математика — 4 Русская словесность — 4 Логика — 4 Латинский язык — 2 Французский язык — 5+ Немецкий язык — 5 Арабский — 5 Турецко-татарский — 5 Английский язык — 4

Вскоре он стал только числиться в университете, почти не занимаясь и получая двойки и единицы на экзаменах. Бросив университет еще до наступления переходных экзаменов на 3-й курс юридического факультета, Толстой с весны 1847 года живет в Ясной Поляне. Весной 1848 года уезжает в Петербург держать экзамен на кандидата прав, но сдача экзаменов ему надоела, и он уехал в деревню. Много времени уходило на ку­тежи, ифу и охоту. Весной 1851 года, по совету приехавшего брата Николая, Толстой торопливо уехал из Москвы на Кав­каз, чтобы сократить расходы и расплатиться с крупным дол­гом. Около 5 месяцев прожил в Пятигорске, в простой избе. Осенью 1851 года, сдав в Тифлисе экзамен, поступил юнкером в 4-ю батарею 20-й артиллерийской бригады, стоявшей в ка­зацкой станице Старогладове под Кизляром.

 

загрузка...